Сибирский кавалер. Глава 39 (Железная гора)

Енисейск был наказан Господом за грехи его жителей, было тут весной такое наводнение, что льды, как скалы, падали на стены крепости, разрушая их. И многое было сметено с лица земли, разрушено. И до этой поры город еще толком не отстроился.
Григория сам воевода Пашков расспрашивал о его житье-бытье в Томском, да потом в Якутском. Потом сказал:
— Енисейский ничем не хуже Томского. Жилья пока нет. Поломало все хоромишки. Однако возле женского монастыря есть изба, где живут двое бывших знатных. Определяю тебя к ним. Там один алхимик тоже раньше в Томском служил. Теперь руду да камни ищет. Вот ты и помоги ему, грамотность твоя в здешних местах редкая.
Григорий осмотрел новое место жительства. На берегу Енисея, между впадающими в него речушками Толчейной да Скородумом, поместился кремль, в коем, кроме царских служб, была еще церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы.
Вдали виднелась Железная гора, там добывали руду, из коей, говорят, выплавляют белое немецкое железо, делают болванки для пушек, корабельные скобы и многое другое.
Григорий подумал о том, что в его судьбе уже были две горы: Воскресенская в Томске, Вознесенская — в Кузнецке, а теперь вот — Железная, здесь. Получается — воскрес, вознесся, теперь станет железным?
На устье Толчейки Григорий увидел большое плотбище с лесопильными мельницами, с горами бревен. С кораблями, которые были в строительных деревянных решетах. Ссыльные украинские казаки в смушковых шапках похаживали по плотбищу с трубками-висюльками в зубах, усы у них были прокурены и вислые. А курить-то опять запретила Москва. Только в Сибири не все указы сразу исполняются. А иные не исполняются вообще никогда. Да и то сказать, при Михаиле Федоровиче ноздри за курение рвали, при новом царе велели торговать всюду царевым табаком. Теперь одумались, и вновь велят не курить.
Казаки покуривали, стучали топорами да пели свою песню:

То ще добре козацька голова знала,
Що без вийська козацького нэ вмирала…

А перед плотбищем возле реки Толчейной, кою еще кличут Мельничной, виден Христокрещенский монастырь.
Перекрестившись на монастырские стены и кресты, Григорий спросил встречного мужика — как найти Францужанина? Мужик указал на ветхую развалюху, где даже крыши не было, а вместо нее положен был дерн, из которого выросла маленькая березка, трепетавшая на ветру листочками.
Григорий постучал в дверь. Отворил ее человек в кружевном грязном фряжском воротнике, в полукафтане, когда-то модном, но очень заношенном. Человек имел живые, черные, маслянистые глаза, бородку клинышком, тонко подбритые усики. Был черен волосом и задумчив.
То, что они оба сперва были сосланы в Томский, а теперь вот — сюда, делало их как бы родными. Савва хлопнул в ладоши, и вошла старая карга, одетая почему-то как одеваются девки, и платок у нее не был завязан под подбородком, как это бывает у женщин.
— Она прозывается девицей, — пояснил Францужанин, — хотя подрабатывает передним местом. Но замужем не была.
— И находятся до нее охотники? — удивился Григорий.
— Ну, в сей стране мало женок, и потому казаки иногда к ней заходят. Все это мне тягостно воспринимать. Но что же делать, если негде жить?
— Девица! — обратился Григорий к бабке Акулине. — Вот тебе рубль, подай нам с Саввой вина и закуски.
Акулина принесла глиняный кувшин с вином да тарелку с квашеной капустой.
— Это — закуска? — удивился Григорий.
— А что же еще? — поджала губы бабка-девица Акулина.
Глядя в окно, Савва сказал:
— Идет еще один жилец здешний, сам он аглицкой земли, у него здесь непростое дело.
— А что за дело?
— Пусть сам расскажет.
Гарвей Каролус выпил стаканчик хлебного. Закусывать не стал. Набил трубку, высек огнивцем искру, помотал трут и прикурил трубку.
Затем, ерзая на пеньке задом, дергая коленкой, стал рассказывать о своем деле.
О, Гарвей здесь тяжело зарабатывает свой хлеб! На родине он был моряком. Прибыл с купцами на Русь. Да черт его попутал, спер в одной церкви серебряный подсвечник и попался.
И вот увезли в края, где морозы дикие, где честному моряку не прожить. Корабли здесь строят варварские, ходят на них, полагаясь на глаз. А его, Гарвея, к кораблям тем не допускают, определили к работе на суше. Работа тайная. При Христокрещенском монастыре находится тюрьма для чернокнижниц и колдуний. Там есть пытошные подвалы, дыбы, клещи, горны для каления железа.
Вот там Каролус бьет кнутом, пытает раскаленным железом ведьм, которых сюда собирает Тайный приказ со всей Руси.
— А есть среди них — молоденькие? — осведомился Григорий.
— О, всякие есть! Бывают совсем молодые.
— И ты их мучаешь? — сердито воскликнул Григорий, стукнув ладонью по столу.
— Это есть моя служба, — сказал Каролус, выпивая еще стакан хлебного вина. Он запускал свою волосатую лапищу в блюдо с капустой. Был он кривоногим, широкоплечим, а все лицо было усыпано бородавками, словно сам черт постарался отметить его подобной внешностью.
— Одного такого я уже отправил на свидание с тем дьяволом, который его породил, — сказал Григорий сердито. — В чем же повинны те самые ведьмочки, с коими ты столь немилосердно поступаешь?
От вина лицо Каролуса пошло красными пятнами, он рассказывал:
— Разные у них ухищрения, которые им нашептывает сатана. Так говорят ваши ярыги и послухи. Есть такие, что соседскую скотину портили, есть, что людей глазили, а иные делают мужикам килы и невстанихи. Ага! А невстаниха, что может быть хуже для мужика и для его женки? А это сами ведьмы признают при пытке сразу же. Они, как железом прижгешь их, не только вину признают, но и колдовскую свою просьбу к сатане рассказывают. Одну я переписал для себя…
С этими словами Гарвей пошел к своей лежанке да вытянул из сумы свиток небольшой, расправил на столе, прочитал:
— Как птица пьет воду и сама дуется, так бы у того кила дулася по всяк день, по всяк час, от ея приговору…
Видите? И воду сквозь пробой льют, а потом человеку пить дадут. И покойника нитью обмотают, а потом живому эту нить к одежде прицепят. А коренья наговорные? А то младенцев из чрева вынимают. Соседка забеременеет, уже три-четыре месяца проходит, глядь, а ребенка-то во чреве нет! А иная женские рубашки жгла, а как государь куда проедет, в государев след пепел сыпала, чтобы челобитные государь исполнил. А челобитные те воры разные писали! А одна слепая сама, а насылала на вино порчу, кто выпьет того вина, тому косматые кажутся, сидят и сеют человечьи кости через огромные решета…
Гарвей выпил подряд два стаканчика вина и продолжал:
— Была такая, что соседку сглазила, и стала та соседка кукушкой вопить и зайцем. Да что говорить! Сколько мужиков те ведьмы скопцами сделали, сколько детей уморили, сколько добрых женок попортили!
Да еще намучаешься с ними, пока сознаются. Да ведь они меня самого сглазить могут. Посмотрели бы вы, какие бывают глаза!
— Тебя каленым железом прижечь, у тебя глаза тоже с пятак станут! — сказал Францужанин.
— Это говоришь по недомыслию, — заключил пьяный Гарвей. — Если бы ты читал записи пытошные, ты бы по-иному думал. И не думаешь ли ты, что по царскому указу мы зря сжигаем этих ведьм, после того, как их вина будет доказана?
Францужанин глянул испуганно. Всякое оскорбление царского величия каралось смертью. Достаточно было в разговоре высказать сомнение в правильности царских указов. Григорий же усмехнулся:
— Значит ты, аглицкий мореход, думаешь, что, вывернув бедняжкам их белые руки, покалечив их битьем и огнем да понаписав всякую чепуху в расспросных бумагах, ты можешь жечь себе подобных?
— Могу! — воскликнул Гарвей. — И прямо скажу, что нравится мне привязывать это зло к столбу, обкладывать хворостом, соломой да дровами, да метать потом смоляной факел и смотреть, как они корчатся, корчатся, корчатся!..
— Ложись спать, — сказал Григорий, — ты пьян. А будешь орать, так я тебя тресну, что ты сам скорчишься, даром что ты в плечах широк, зато умом тонок…
Григорий с Францужанином еще долго беседовали, после того как Гарвей в своем углу свалился на лежанку. Григорий знал, что в Томском Савва показывал разные картины при помощи хрустального шара, который подвешивал на ниточке. Теперь спросил у Саввы про тот шар, правда ли, что шар сей волшебный и будущее может показывать и прошлое? Савва отвечал:
— Шар отобрал у меня дьяк томский. Да что ему с того шара толку? Шар без хозяина ничего никому не покажет… Да я думаю найти новый хрусталь в здешних горах, тогда сделаю иной шар.
— А возможно ли здесь найти серебро или золото? — поинтересовался Григорий.
— Воевода надеется, что мы отыщем железную добрую руду или медную. Но кто знает? Может, есть и золото в здешних степях и горах. Поедем скоро, с первым теплом, и тогда уж все, что сможем, найдем. У меня есть хороший, совершенно волшебный способ, который очень немногим ведунам известен.
— Про искусство твое я наслышан, — сказал Григорий, — теперь бы посмотреть тебя в деле.
Так они беседовали в развалюхе, где пахло табаком, кислой капустой, прелыми онучами и черт еще знает чем. Грязь в избе была изрядная, видно девица престарелая Акулина не очень-то дружила с водой и метлой. И дуло в щели, и потолок грозил обвалиться. А в маленькое окошечко были видны монастырские кресты, а дальше черная Железная гора, на склоне которой суетились люди как мураши.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *